Православный форум Доброе слово

Отрывок из книги "Весна души или страницы жизни рабы Божией Анны"


Увы: почти все благие наши старания о любви к ближним заканчиваются в тот момент, когда наше пристрастие к самому себе кем-то болезненно и хотя бы отчасти утесняется. Мы вовсе не всегда бросаемся на задевшего наше «святое» с дубиной гнева, но сердце наше – корень жизни человеческой – бунтует почти всегда.
Во времена послушничества Коли Беляева (потом иеромонаха Никона) после кончины преподобного старца Варсонофия скитским старцем стал преподобный Нектарий. Совершенно загадочный, неземной, утонченный, он, пожалуй, много строже и даже жестче других оптинских старцев вел своих чад. Сохранились воспоминания об истории вражды-дружбы двух его духовных дочерей – Анны (матери художника Льва Бруни), урожденной Соколовой (из рода замечательного русского акварелиста Соколова и внучатой племянницы Брюллова), человека талантливого, элитарно образованного, воспитанного в цветнике русской культуры конца XIX и начала XX веков, однако достаточно упрямого, своевольного и вполне уверенного в себе, в общем, с духовной точки зрения – гордого, и инокини Татьяны Полоцкой – из простонародья – малограмотной, прямолинейной и отменно грубой по характеру женщины.


Анна поселилась в Оптиной уже в 1917 году в деревне Стенино. Устроилась просто и уютно: выскобленный дощатый пол, чистота, полевые цветочки в горшке, хождение к истовым службам в монастырь, творческая и молитвенная тишина и дивная природа вокруг – рай, а не жизнь для глубокой души. Однако когда семья Льва Бруни, сына Анны, почти вся осела в Оптиной, старец Нектарий благословил подселить к Анне Татьяну Полоцкую, чтобы они жили теперь вместе, хотя вполне можно было бы разместить ее и по-другому. Но у старца были свои виды…


Эта совместная жизнь двух духовных дочерей одного старца превратилась в кромешный ад. Тут же без церемоний разрыв все вещи Анны Александровны, Татьяна засела за «зингер» и перешила на себя чуть ли не весь Аннин гардероб. Бранилась она с утра до вечера и поносила на чём свет стоит Соколову, которая, понятно, не очень-то сильна была хозяйничать по-деревенски. Анна в то время еще имела послушание ходить по деревням учить желающих грамоте, вела просветительские кружки, а Татьяна – бегала за ней по пятам и принародно «полоскала» всю Аннину прошлую петербургскую жизнь, «открывая людям глаза» на «развратную особу», которая, возможно, по доброй привычке доверять порядочным людям, сама рассказала Татьяне о самой себе, не предполагая даже, во что это может вылиться.
Что чувствовала Татьяна – понятно: это была обычная, рядовая, фарисейская (она-то мол, инокиня, а у этой два мужа было…) ненависть, и даже, очень возможно, и классовая, замешанная на зависти. Впрочем, у ненависти всегда один только родитель – Люцифер. От него же и все человеческие фарисейства – детки гордости сатанинской.


Анна чувствовала себя заложницей некоей безумной темной силы. Татьяна для нее была воплощением всего социального ужаса переживаемого тогда момента русской истории, а также, весьма вероятно, и тяжелым искусом в отношении Анны Бруни к старцу Нектарию, повинному в ее нынешних муках. Между тем, и та, и другая по очереди прибегали к нему жаловаться и просить, чтобы он разрешил им поскорее разбежаться в разные стороны, но старец их просто не принимал. И лишь изредка тихо просил… потерпеть.


И – о чудо! – не скоро, но после долгих и великих страданий, эти две души все-таки притерпелись друг к другу, и даже более того: старец соединил их на все оставшиеся годы – до конца жизни. Татьяна жила в семье Бруни, когда уже совсем не стало Оптиной, – растила в городе их детей, вела хозяйство и была любимейшим, родным членом семьи, другом и надежной опорой. На месте жестокой розни двух страшно далеких друг от друга людей при таинственной помощи смирения и терпения и действия по молитвам старца Божественной благодати родилась святая Христова – уже неразрывная, чистая и совершенно не ведающая корысти и зла дружба-любовь. Родилась, когда в горниле взаимного страдания очистились две души от коросты гордости, которая их уродовала, когда ушли эгоизм и самость. В конце концов Анна Александровна Соколова (в замужестве Бруни) тоже приняла монашество с именем Анна.

https://www.proza.ru/2012/02/10/1374

ЗДРАВСТВУЙ, МОЯ РАДОСТЬ!


Хочу поделиться потрясающим откровением: есть люди, даже и лично мною вьяве не встреченные, которых почему-то люблю. Вот люблю, и все.


Иногда встречала их слова, тексты, или что-то о них в воздушно-эфирных общениях, и сердцу было думать о них привольно: оно не чувствовало ни тесноты, ни оскомины, ни тяжести, а если по малости не соглашалось, то проглатывало эти мелочи, не моргнув, как ничтожные.


Удивительное это чувство - легкость любить, когда препятствия, разделяющие всех людей, преодолены, или не существенны и немощны навредить..


Бывает иначе - препятствующее не преодолено, хотя разум и обстоятельства требуют от нас любви, но сердце, для любви сотворенное, упорствует - не могу, дескать, преодолеть чуждое, неприятное. И не просите.


Да что ты понимаешь, сердце, с чего взяло? Откуда тебе знать? Осуждаешь налево-направо? "Попомни свой блуд, старик", - так древние учили. Но сердце отвечает: я чувствую тяжесть, тяжесть впускания в сердце другой личности, и тяжесть эта застит мне очи любви. Даже когда вовсе и не осуждаю, но замки мои не отпираются, и врата не открываются.


Как избавиться от тяжести этой? Что она такое? Это чуждое или мое? Вспомнить свой мысленный греховный блуд? Да запросто. О! Он как непроходимый бурелом, повинный в нависшей надо мной смерти.
И все равно - не лежит сердце не к сродному. И не хочет издохнуть под той тяжестью.


А что легкое? И есть ли оно?
Конечно, есть, если человек чист и свободен от постоя самости. Если себя, в эту самость заключенного, сумел сбросить на пути как кожу змеиную.
Но это ж - святость или преддверие ее, а значит, и редкость?


Волшебное устройство - сердечный УЗИ аппарат. Совершенствуется в надежности и мощи по мере самоотвержения, заменяя самоотречением свои человеческие силы и мощности на аналогичные Божии.


Такие человеки действительно как УЗИ. Редкие, безценные аппараты в лесу пылающих человеческих амбиций, в том числе и среди духовных раздутостей. Таковые, к слову, - самые тяжелые, самые давящие, самые неподъемные...


Неужто и Ангелы таковы?


Если судить по Житиям святых Божиих человеков, то те в большинстве были просты и теплы, хотя и грозны моментами по несовместимости потенциалов. Но грешить пред ними, наверное, было и впрямь боязно. Зато каяться - освободительно и легко.


Как же трудна ты, жизнь, как коварен и опасен путь... И через что же надо пройти человеку, через какие муки, утраты, избиения, самоотречения, чтобы каждому встречному он сумел сказать не умом, а из самых глубин сердца - здравствуй, моя радость!

https://proza.ru/2023/12/22/1873