Православный форум Доброе слово

Отрывок из книги "Весна души или страницы жизни рабы Божией Анны"


Увы: почти все благие наши старания о любви к ближним заканчиваются в тот момент, когда наше пристрастие к самому себе кем-то болезненно и хотя бы отчасти утесняется. Мы вовсе не всегда бросаемся на задевшего наше «святое» с дубиной гнева, но сердце наше – корень жизни человеческой – бунтует почти всегда.
Во времена послушничества Коли Беляева (потом иеромонаха Никона) после кончины преподобного старца Варсонофия скитским старцем стал преподобный Нектарий. Совершенно загадочный, неземной, утонченный, он, пожалуй, много строже и даже жестче других оптинских старцев вел своих чад. Сохранились воспоминания об истории вражды-дружбы двух его духовных дочерей – Анны (матери художника Льва Бруни), урожденной Соколовой (из рода замечательного русского акварелиста Соколова и внучатой племянницы Брюллова), человека талантливого, элитарно образованного, воспитанного в цветнике русской культуры конца XIX и начала XX веков, однако достаточно упрямого, своевольного и вполне уверенного в себе, в общем, с духовной точки зрения – гордого, и инокини Татьяны Полоцкой – из простонародья – малограмотной, прямолинейной и отменно грубой по характеру женщины.


Анна поселилась в Оптиной уже в 1917 году в деревне Стенино. Устроилась просто и уютно: выскобленный дощатый пол, чистота, полевые цветочки в горшке, хождение к истовым службам в монастырь, творческая и молитвенная тишина и дивная природа вокруг – рай, а не жизнь для глубокой души. Однако когда семья Льва Бруни, сына Анны, почти вся осела в Оптиной, старец Нектарий благословил подселить к Анне Татьяну Полоцкую, чтобы они жили теперь вместе, хотя вполне можно было бы разместить ее и по-другому. Но у старца были свои виды…


Эта совместная жизнь двух духовных дочерей одного старца превратилась в кромешный ад. Тут же без церемоний разрыв все вещи Анны Александровны, Татьяна засела за «зингер» и перешила на себя чуть ли не весь Аннин гардероб. Бранилась она с утра до вечера и поносила на чём свет стоит Соколову, которая, понятно, не очень-то сильна была хозяйничать по-деревенски. Анна в то время еще имела послушание ходить по деревням учить желающих грамоте, вела просветительские кружки, а Татьяна – бегала за ней по пятам и принародно «полоскала» всю Аннину прошлую петербургскую жизнь, «открывая людям глаза» на «развратную особу», которая, возможно, по доброй привычке доверять порядочным людям, сама рассказала Татьяне о самой себе, не предполагая даже, во что это может вылиться.
Что чувствовала Татьяна – понятно: это была обычная, рядовая, фарисейская (она-то мол, инокиня, а у этой два мужа было…) ненависть, и даже, очень возможно, и классовая, замешанная на зависти. Впрочем, у ненависти всегда один только родитель – Люцифер. От него же и все человеческие фарисейства – детки гордости сатанинской.


Анна чувствовала себя заложницей некоей безумной темной силы. Татьяна для нее была воплощением всего социального ужаса переживаемого тогда момента русской истории, а также, весьма вероятно, и тяжелым искусом в отношении Анны Бруни к старцу Нектарию, повинному в ее нынешних муках. Между тем, и та, и другая по очереди прибегали к нему жаловаться и просить, чтобы он разрешил им поскорее разбежаться в разные стороны, но старец их просто не принимал. И лишь изредка тихо просил… потерпеть.


И – о чудо! – не скоро, но после долгих и великих страданий, эти две души все-таки притерпелись друг к другу, и даже более того: старец соединил их на все оставшиеся годы – до конца жизни. Татьяна жила в семье Бруни, когда уже совсем не стало Оптиной, – растила в городе их детей, вела хозяйство и была любимейшим, родным членом семьи, другом и надежной опорой. На месте жестокой розни двух страшно далеких друг от друга людей при таинственной помощи смирения и терпения и действия по молитвам старца Божественной благодати родилась святая Христова – уже неразрывная, чистая и совершенно не ведающая корысти и зла дружба-любовь. Родилась, когда в горниле взаимного страдания очистились две души от коросты гордости, которая их уродовала, когда ушли эгоизм и самость. В конце концов Анна Александровна Соколова (в замужестве Бруни) тоже приняла монашество с именем Анна.

https://www.proza.ru/2012/02/10/1374

_________________
Самое исцеляющее - когда тебя слушают и не торопятся спасать(с)

ЗДРАВСТВУЙ, МОЯ РАДОСТЬ!


Хочу поделиться потрясающим откровением: есть люди, даже и лично мною вьяве не встреченные, которых почему-то люблю. Вот люблю, и все.


Иногда встречала их слова, тексты, или что-то о них в воздушно-эфирных общениях, и сердцу было думать о них привольно: оно не чувствовало ни тесноты, ни оскомины, ни тяжести, а если по малости не соглашалось, то проглатывало эти мелочи, не моргнув, как ничтожные.


Удивительное это чувство - легкость любить, когда препятствия, разделяющие всех людей, преодолены, или не существенны и немощны навредить..


Бывает иначе - препятствующее не преодолено, хотя разум и обстоятельства требуют от нас любви, но сердце, для любви сотворенное, упорствует - не могу, дескать, преодолеть чуждое, неприятное. И не просите.


Да что ты понимаешь, сердце, с чего взяло? Откуда тебе знать? Осуждаешь налево-направо? "Попомни свой блуд, старик", - так древние учили. Но сердце отвечает: я чувствую тяжесть, тяжесть впускания в сердце другой личности, и тяжесть эта застит мне очи любви. Даже когда вовсе и не осуждаю, но замки мои не отпираются, и врата не открываются.


Как избавиться от тяжести этой? Что она такое? Это чуждое или мое? Вспомнить свой мысленный греховный блуд? Да запросто. О! Он как непроходимый бурелом, повинный в нависшей надо мной смерти.
И все равно - не лежит сердце не к сродному. И не хочет издохнуть под той тяжестью.


А что легкое? И есть ли оно?
Конечно, есть, если человек чист и свободен от постоя самости. Если себя, в эту самость заключенного, сумел сбросить на пути как кожу змеиную.
Но это ж - святость или преддверие ее, а значит, и редкость?


Волшебное устройство - сердечный УЗИ аппарат. Совершенствуется в надежности и мощи по мере самоотвержения, заменяя самоотречением свои человеческие силы и мощности на аналогичные Божии.


Такие человеки действительно как УЗИ. Редкие, безценные аппараты в лесу пылающих человеческих амбиций, в том числе и среди духовных раздутостей. Таковые, к слову, - самые тяжелые, самые давящие, самые неподъемные...


Неужто и Ангелы таковы?


Если судить по Житиям святых Божиих человеков, то те в большинстве были просты и теплы, хотя и грозны моментами по несовместимости потенциалов. Но грешить пред ними, наверное, было и впрямь боязно. Зато каяться - освободительно и легко.


Как же трудна ты, жизнь, как коварен и опасен путь... И через что же надо пройти человеку, через какие муки, утраты, избиения, самоотречения, чтобы каждому встречному он сумел сказать не умом, а из самых глубин сердца - здравствуй, моя радость!

https://proza.ru/2023/12/22/1873

_________________
Самое исцеляющее - когда тебя слушают и не торопятся спасать(с)

ХЛЕБ ХРИСТИАНСКИЙ


Задушевное - это то, что прячется в глубинах души человеческой, что хранится и бережется, складывается в сердце, как слагала в сердце Своем пророческие словеса о Своем Божественном Сыне Богородица.


И у нас, человеков просто-людинов тоже так бывает. Что-то западает в глубинные складки души на многие годы, светит ему из сердца и, возможно, переходит с человеком из этого мира в Вечность как неотъемлемая часть души.


Так было и есть с драгоценными словами незабвенного духовного отца, словно вскользь однажды
сказанными: "Все, что делается без любви, не имеет права на существование".
Да, вот так - вскользь, невзначай, всегда без пафоса и котурнов, - но так решительно, так твердо, категорично, как может быть категорично только "последнее слово" излившейся в человеке в предельной полноте силы Веры.


Бывают такие духовные словеса, истинный Хлеб Небесный, которым одним можно прожить и стяжать спасение Во Христе. Хотя конечно, ужасны и омерзительны примеси и фальши, и спекуляции вокруг темы любви.
Наверное, духовный отец, говоря это, мыслил высокими, надмирными путями, хотя он знал, конечно, все извращения духовных спекулянтов, немощи недоучек, но веровал в силу Правды, которая до кого надо все-таки дойдет и будет творить дело Христово через человеков.


...И все же многие вершины должен прежде покорить человек, спускающийся во ад за смирением, прежде чем все истины встанут на свои подобающие места и не потребуют никаких расшифровок.


Все, все, абсолютно все, что делается без любви, не имеет права на существование.
Конечно, для очень трудных, озлобленных людей, не омытых и не очищенных в святых водах подлинной христианской жизни, справедлив иной совет: не имеешь любви, старайся покуда делать дела любви.
Одно другому не мешает. Последнее - лишь средство и путь к тому состоянию души, когда она способна себя слышать, трезво оценивать и ясно сознавать - что она делала и как: с любовью или без.
Хотя часто бывает, что человек так и застревает на "делах любви без любви" и ни о чем ином даже не подозревает. Чаще всего этим страдает "идеологизированная религия". Грандиозные категории, выстроенные "головой" не из пота и слез личного покаянного, очистительного, преображающего подвига жизни, не из малого, не из личных глубин самоотречений освященного внутреннего человека, не из опосредованного опытом настоящей христианской жизни - без личного преображения, - вся эта "политико-идеологизированная религия" оказывается в духовном отношении колоссом на глиняных ногах.
Такой носитель "глубоких мыслей" не имеет золотого духовного запаса в глубине своей личности, а потому он и не может соответствовать задачам и целям, на которые замахивается по неразумию, поверхностности духовной и тщеславию.


Нет истины, где нет любви, - писал Пушкин Радищеву. Все, что делается без любви - не имеет права на существование. Надо проверять себя. Хотя и до такой проверки приходится долго дорастать. А вот это, последнее - и есть главное: момент истины, красный цвет, как выражался об откровении Истины Федор Михайлович Достоевский.


...Как же это замечательно, что в процессе все возрастающего, совершенствующегося покаяния человек дорастает до подлинного самовидения, до чистоты, мгновенно распознающей нечистоту и лживые имитации христианских добродетелей и в себе в первую очередь, и вовне. Тогда и эта чеканная формула духовного отца активируется - становится доступным, спасительным деланием и критерием проверки себя на все времена.

_________________
Самое исцеляющее - когда тебя слушают и не торопятся спасать(с)

Незаметно пролетели десять лет Анниного послушания… Тогда она не могла ведать, сколько еще будет ей даровано трудное счастье пребывания «при ногу» старца. Она не могла знать, что добрела лишь до половины отпущенного ей срока ученичества(1) и только чуть-чуть эту черту преодолела. Не было бы стилистическим излишеством и сказать вслед за Данте, что очутилась наша героиня к тому времени в «сумрачном лесу" (2)…

Внешне жизнь Анны поутихла, – нет, скорби, болезни, разнообразные искушения никак не оставляли ее, возможно даже и усиливалось их давление на ее душу. В то время она опознавала состояние своего сердца, и вообще состояние свое в целом, как безнадежную усталость, как душевную невесомость, неуверенность ни в чем, и – горечь, горечь, горечь, какую только может испытывать заброшенный и отчасти может быть, даже преданный теми, кому верил, и на кого свято надеялся, человек. Во всяком случае так Анне в то время казалось, в таком устроении пребывала ее душа…

Справедливости ради – и резко забегая на годы вперед, надо все-таки оговориться, дабы не ввести читателя в заблуждение: с годами, несмотря на нескончаемую вереницу испытаний и неотступно сопровождавшую каждый шаг Анны «чашу скорбей» – внешних и внутренних, неощутительно для нее самой из сердца эта усталость ее каким-то чудесным образом начала вытаивать, сменяемая совсем иным самочувствием, которое потом уже почти всегда сохранялось, невзирая ни на что – ни на великие скорби, ни на текущие выматывающие душу события-искушения, ни даже на минуты и дни сугубого покаяния, когда милостию Божией Анну внезапно настигало очередное отрезвляющее озарение, – свет, в котором вновь и вновь открывались неисцеленные участки собственной души и заблуждения ума, когда все переосмысливалось, тем самым подталкивая душу к новому витку сокрушения, покаяния и… просвещения. Не случайно святым царепророком было сказано о том, что «…и наказание твое исправит мя в конец, и наказание Твое то мя научи;т»(3).

Это новое, много позже пришедшее к Анне состояние, можно было бы определить… как? Как особенную тишину где-то в глубинах сердца сокрытую? Или как тончайшую и тишайшую радость, которая незаметно и неощутительно воскрыляет душу, что бы вокруг этой души не происходило… Или нечто, что позволяло человеку в некие минуты «уходить», погружаться в глубины сердца и пребывать там, существуя при этом – для мира – в бурных обстояниях жизни… Может быть, это было возвращением сердечной молитвы или же, возможно, возвращением промыслительно и воспитательно отъятой в предыдущие годы благодати?

Анна и не силилась даже пытаться определять эти свои ощущения, – она изначально была воспитана, точнее, Духовником в ней было заложено в основание, непреклонное недоверие самой себе и ясное понимание, что любое, даже секундное замедление на своих благодатных состояниях и изменениях может мгновенно убить и эти, даже самые подлинные состояния, испалить их как молнией, а душу повергнуть в мороз и холод. Ветхий человек не может долго сохраняться в благодатных состояниях по одной единственной причине – несмирения своего: движение самодовольства, даже самого тонкого, что люди и за самодовольство не держут, – а это ведь действие гордыни! – сразу же своим зловонием «отгоняет» от человека святой дар. Только истинно смиренные могли долго пребывать в благодатном устроении. Хотя за «не от Духа Святаго» сказанное кому-то на исповеди слово, даже преподобный Серафим Саровский (по его же собственному свидетельству), подвергался наказаниям «от Благодати», которая на краткое время удалялась и от него, святого.

Именно так, с помощью наказательных оставлений и усовершала души подвижников Благодать Божия. Человек обретал навык постоянного и строжайшего вслушивания в себя и, вслушиваясь и всматриваясь в каждое свое слово, каждое действие, каждый помысел и вздох, он оценивал истинную добротность их в противоречивые моменты лишь по присутствию или отсутствию благодатного чувства.

Изумительный пример такого самонаблюдения являл святой праведный Иоанн Кронштадтский, который, судя по дневникам, ничего себе не спускал. Стоило ему только испытать мгновенную вспышку раздражения на кого-то, он тут же ощущал в сердце «тесноту», однако сразу же обращаясь к столь же мгновенному покаянию (к внутреннему покаянному воплю ко Господу) и «вопиял», покуда не вновь не обретало его сердце желанное «пространство», вне которого он уже просто не мог жить.

…Судя по самым поздним дневникам, Анна знала эту дивную практику, сама училась в ней жить, обнаруживая все большую и пристальную строгость к самой себе, а главное, обретая действительно неотрывное внутрь-пребывание (замечательный термин святителя Феофана Затворника) в почти постоянном молитвенном диалоге души с Господом. В последующие годы (а мы все забегаем и забегаем вперед…) внешняя жизнь ее протекала все так же – в предельном напряжении: домашние труды и заботы забирали силы и время отнюдь уже не крепкого физически человека, к тому же появлялись и новые послушания, о которых лучше начать рассказ в свое время и в своем месте. В последние годы пребывания Анны при владыке, и в особенности после его поистине праведной кончины, дневники ее продолжали наполняться живыми свидетельствами ее сокровенной внутренней жизни. Только теперь эта жизнь имела характер гораздо более уверенный и смелый. Даже рука Анны в поздних дневниках смотрелась более твердой, размашистой, нежели ее почерки (а они бывали разными) в годы ее церковной юности.

По одним только дневникам человека, который вел их, проходя при этом церковные послушания, и направляемый духовным наставником, шествовал многие годы все-таки царским путем, можно воочию и в подробностях узреть этот «классический» путь очищения души, а, сравнивая поздние и ранние записи – уяснить, как это так бывает, что греховность пытается… самое себя очищать и какое это жалкое и приболезненное зрелище, когда в лютой брани с самим собой человек пытается нащупать твердую почву чистоты под ногами, ухватиться за твердые и надежные опоры, и с каким трудом, с недоверием и страхом принимает он эти опоры, как мучительно переучивается жить с ними наново.

Как жаль, что в православном житийном своде все-таки крайне редки страницы, рассказывающие о долгих и мучительных борениях не с «грубыми» страстями (этих описаний предостаточно: жития прп. Моисей Мурина, прп. Марии Египетской…), а именно с гордостной природой человека – с греховностью собственной души, которая постепенно открывается как неисчислимые мириады морских песчинок.

Почему от таких подробностей уклонялись составители и списатели житий (если еще они им были известны) все же понятно: долгий новоначальный путь, мучительные копошения в зловонии собственной греховности, бесконечные самообманы, весьма путанные и противоречивые страдания человека, пытающегося вылезти из этой трясины, хватающегося за все, что не попадёт под руку, чтобы только выбраться, и вновь проваливающегося, и опять пытающегося вылезти, и так изо дня в день, – все это, могло быть отчасти и опасно для малоподготовленного читателя, для которого даже погружение в познание такого пути – это уже та самая духовная «твердая пища», в то время как он едва может потреблять душевное «молоко». «Всякий, питаемый молоком, несведущ в слове правды, потому что он младенец; твердая же пища свойственна совершенным, у которых чувства навыком приучены к различению добра и зла»(4) . Совершенство духовное –это великая способность различения добра и зла, пребывание совершенного ума в истинной иерархии ценностей и правильных понятий о чем бы то ни было в жизни, это та самая определительность, о которой писал святитель Игнатий (Брянчанинов): «Определительность в религиозных и нравственных понятиях имеет необыкновенную цену; неопределительность – большой недостаток, отзывающийся во всех действиях шаткостию, непрочностию…» Непросто объяснить читателю характер и природу духовной брани, а не растолкуешь, не объяснишь толком, не разжуешь, насколько это вообще возможно, – можешь оказаться повинным в соблазне неокрепших душ.

СНОСКИ:
1Духовный отец Анны отошел ко Господу, когда исполнилось двадцатилетие ее пребывания у него на послушании.
2 Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу,
Утратив правый путь во тьме долины.

Каков он был, о, как произнесу,
Тот дикий лес, дремучий и грозящий,
Чей давний ужас в памяти несу!

Терцины Данте Алигьери из «Божественной комедии». Пер. М. Лозинского.

3Пс. 17:36. «Под наказанием должно разуметь детоводствующий Закон Моисеев, – толкует псалом Евфимий Зигабен, –посредством которого усовершился человек во всякой добродетели; или наказанием Божиим называет постигающие по допущению Божию искушения для наставления и вразумления: и тем и другим образом Ты, говорит, Господи, доставил мне пользу – первым потому, что Ты заступил меня и помог мне; вторым, что попустил мне подвергнуться искушениям.
(…) ибо в малой скорби, говорит Исаия, состоит наказание, т. е. наставление Твое нам (Ис. 26:16): потому что когда мы счастливы, то падаем в нерадение и небрежность; а когда несчастные и скорбим, тогда пробуждаемся и бываем благоразумнее».
4Евр. 5:12

https://proza.ru/2012/01/19/1726

_________________
Самое исцеляющее - когда тебя слушают и не торопятся спасать(с)